Голоса из бездны
Шёл 1952 год, самый разгар холодной войны. Американский инженер-гидроакустик Фрэнк Уотлингтон нёс службу у берегов Бермудских островов, прослушивая морские глубины в поисках советских подводных лодок и отслеживая сейсмическую активность. Уотлингтон использовал гидрофоны раннего образца: длинные кабели с микрофоном на конце, которые он погружал в океан. Неизвестно, какие именно военные манёвры ему удалось засечь, зато он начал улавливать кое-что совершенно иное.
Эти заунывные, тревожащие звуки порой не смолкали часами. Уотлингтон был заворожён. Полной уверенности у него не было, но он начал подозревать, что их издают горбатые киты. Как оказалось, он был прав. Потрясающие ранние записи общения горбатых китов, сделанные Уотлингтоном и его коллегами, навсегда изменили наше отношение к этим морским гигантам. А когда эти записи вошли в культовый альбом 1970 года «Песни горбатого кита», они открыли миру неземное звучание китовых песен — миру, который прежде едва ли подозревал об их существовании.
Уотлингтон начал делиться записями с местными жителями и исследователями, а в 1967 году познакомился с биоакустиками Кэти и Роджером Пэйнами, приехавшими на Бермуды. Он включил им записи в машинном отделении своего исследовательского судна — деревянного бывшего тральщика времён Второй мировой войны, — пока на фоне ревел генератор.
«То, что я услышал в невероятно ужасных условиях прослушивания, было самым необыкновенным, поразительным акустическим исполнением, которое я когда-либо слышал от любого животного — и с тех пор ни от одного другого не слышал», — рассказывал Роджер.
Уотлингтон отдал им запись, и Кэти, Роджер и их коллеги (натуралист Скотт Маквей, математик Хелла Маквей и исследовательница Элеонора Д'Армс) принялись за её расшифровку.
Существуют разрозненные исторические свидетельства моряков и китобоев, описывающих песни горбатых китов, но к началу XX века большинство из них были забыты. В 2016 году была обнаружена ещё более ранняя запись 1949 года. Однако учёные, сделавшие её неподалёку от Бермуд, не поняли, что это, и просто пометили как «шумы рыб».
Они осознали, что звуки повторяются в протяжённых, предсказуемых последовательностях. «Невозможно прослушать это сто раз, как это делал я, и не понять постепенно, что это так, — говорил Роджер. — Когда животное издаёт ритмичный, повторяющийся звук, это по определению считается пением». Иногда песни звучали до получаса, а затем начинались снова и снова.
В то время люди в целом знали, что киты издают звуки, говорит Нан Хаузер, исследовательница китов и директор Центра изучения и охраны китообразных на Островах Кука. Но осознать, что это именно песня, было «огромным концептуальным скачком… от животного, издающего звуки, к животному, создающему необычайно сложное, организованное акустическое представление».
Роджер, эколог, посвятивший себя спасению того, что он называл «диким миром», быстро понял, что в его руках не просто научное открытие. Он начал ставить эти записи всем, кто готов был слушать: на акциях протеста против китобойного промысла, на конференциях, на званых ужинах.
Пение — довольно необычное поведение в животном мире, и его связь с китами нашла отклик у людей.
В 1970 году Роджер, Кэти и Уотлингтон выпустили альбом Songs of the Humpback Whale— несколько записей горбатых китов, отобранных специально за их красоту и способность тронуть человеческое сердце. Альбом имел оглушительный успех и быстро донёс завораживающие голоса горбатых китов до миллионов людей. Было продано более 125 000 копий — это самый продаваемый альбом записей звуков природы в истории, — а фрагмент записи был разослан всем 10,5 миллионам подписчиков National Geographic, став самым крупным единовременным тиражом в истории звукозаписи.
Пэйн использовал альбом для привлечения поддержки делу защиты китов, рассылая копии всем — от The Beatles до Боба Дилана. Певицы Джуди Коллинз и Кейт Буш включили китовые песни в свои альбомы. Фрагменты записей прозвучали в фильме «Звёздный путь 4: Путешествие домой» (1986), сюжет которого строится на путешествии во времени ради спасения горбатых китов от вымирания. А в 1977 году отрывок был отправлен в космос на «Золотой пластинке» зонда «Вояджер-1».
На протяжении столетий китов истребляли ради всего — от жира для ламп и мыла до амбры для парфюмерии. К началу 1970-х годов несколько видов китов оказались на грани исчезновения. Среди них были и горбатые киты: их популяция сократилась до менее чем 5 % от доиндустриальной численности.
Даже сегодня до конца не известно, почему горбатые киты поют. Об этом мы поговорим позже. Поскольку поют в основном самцы, часто считается, что это связано с размножением — привлечением самок или отпугиванием соперников. Но всё может быть гораздо сложнее.
Некоторые учёные предполагают, что это может быть форма дальней связи и эхолокации, при которой животные меняют высоту звука, чтобы создавать карту подводного мира.
Под нарастающим давлением в 1972 году Конгресс США принял Закон о защите морских млекопитающих, а в 1982 году был принят юридически обязательный глобальный мораторий на коммерческий китобойный промысел, за которым последовал полный запрет в 1985–1986 годах. Численность некоторых видов китов начала расти, и горбатые киты, в частности, с тех пор продемонстрировали поразительное восстановление. В некоторых местах их теперь наблюдают в супергруппах — скоплениях в сотни особей одновременно.
Обычно все самцы в одном районе поют примерно одну и ту же песню — и эта песня эволюционирует со временем. Теперь мы знаем, что эти песни могут распространяться от популяции к популяции на огромные расстояния, иногда быстро вытесняя прежний местный «хит».
И хотя у горбатых китов самая сложная из известных песен среди китообразных (в ней даже есть некоторые черты человеческого языка), звуки других китов тоже поражают исследователей. Например, кашалоты, общающиеся последовательностями щелчков, напоминающими азбуку Морзе, — так называемыми кодами, — как теперь известно, имеют региональные диалекты, а самцы также издают отдельные, более медленные, низкие и невероятно громкие щелчки. А мощные зовы синих китов, слишком низкие для человеческого уха, способны распространяться на расстояние до 1600 километров, то есть из одного океана в другой.
Сейчас существуют тысячи записей китовых звуков и других звуков природы, приятных человеческому уху. Китовую песню стали воспринимать как символ более широкого экологического кризиса — даже как скорбные мольбы природы. Однако в конце 1970-х массовая культура стала относиться более цинично к символам искреннего экологического активизма — таким как киты или их песни. А в 1980-х китовая песня стала одним из ключевых элементов музыки нью-эйдж. Даже сегодня её в основном воспринимают как средство для снятия стресс.
Клики кашалота
Все виды живых существ способны общаться с представителями своего вида — даже бактерии обмениваются друг с другом химическими сигналами. Такое общение может быть весьма изощрённым и часто происходит по каналам, нам, людям, неведомым. Медоносные пчёлы общаются с помощью «вихляющего танца», порождающего рябь в электромагнитном поле; каракатицы передают информацию, демонстрируя меняющиеся узоры на своей коже; растения посылают друг другу сигналы через грибницу в почве.
Но человеческий язык устроен иначе. Его отличительная черта — это, цитируя Вильгельма фон Гумбольдта, «бесконечное применение конечных средств». Люди — единственный известный науке вид, способный передавать друг другу не просто ограниченный набор сообщений, а бесконечное число смыслов, порождаемых из конечного числа элементов: слов, а на ещё более мелком уровне — фонетических звуков.
Ничего подобного не обнаружено ни у одной другой формы жизни. Птичьи песни могут быть очень сложными по внутренней структуре, но, насколько мы можем судить, ни одна птица не использует эту замысловатую структуру, чтобы выразить что-то сложнее, чем «выбери меня» или «не подходи». Виляющий танец медоносных пчёл — редкий пример одновременной передачи нескольких типов информации: расстояния до источника пищи и его расположения относительно положения Солнца, — но эта комбинация абсолютно жёсткая и не может быть использована, скажем, чтобы назначить другой пчеле свидание. У мартышек-верветок есть разные крики для разных видов хищников, но они не включают новые угрозы в свой словарный запас по мере знакомства с миром.
Но вот — кашалоты. Китовая песня чем-то похожа на птичью: структурно сложная, но бедная по смыслу. Однако новое исследование показывает, что крики кашалотов — так называемые коды — обладают структурной сложностью, сопоставимой с человеческим языком, и в принципе могут служить строительным материалом для передачи огромного числа значений.
Кода — это серия щелчков длительностью около секунды. Общаясь, кашалоты издают коды, разделённые короткими паузами. В какой-то момент к разговору присоединяется другой кит, и они начинают выдавать коды по очереди или одновременно (это называется «хором»). Представьте, что это разные буквы фонетического алфавита.
Исследователи проанализировали около девяти тысяч код и обнаружили несколько признаков, по которым они распадаются на отчётливые типы. Главные из них — темп (общая длительность коды) и ритм (внутренняя структура коды). Эти два признака могут сочетаться друг с другом, и использование разных сочетаний явно не случайно.
Таким образом, кашалоты могли бы (в принципе) использовать эти два признака — темп и ритм — так же, как мы используем положение языка и изгиб губ, чтобы производить различные звуки, из которых складываются кирпичики нашего языка.
Помимо этих двух основных признаков, исследователи выявили два дополнительных, которые они назвали рубато и орнаментация. Рубато — музыкальный термин, обозначающий выразительное ускорение и замедление темпа исполнения, и кашалоты иногда делают нечто подобное: они сохраняют тот же ритм коды, но постепенно меняют её длительность (темп). Орнаментация — это дополнительный щелчок, добавляемый к одной из код, обычно в начале или в конце последовательности код определённого ритма.
Что особенно поражает в этих двух признаках — они явно важны для другого кита в разговоре. Орнаментация коды часто знаменует смену поведения: кто-то присоединяется к разговору или покидает его, так что это может быть некоторым приблизительным аналогом слова «привет» (а точнее, итальянского «чао», которое означает одновременно и «привет», и «пока»).
Конечно, по-прежнему возможно, что за всеми этими комбинациями код не стоит никакого конкретного смысла — кашалоты могут, в теории, вокализировать просто ради удовольствия, а неслучайная структура их «речи» может быть результатом культурных условностей, закреплённых подражанием. Но тот факт, что кашалоты, по всей видимости, способны завершить разговор, добавив к коде лишний щелчок, — это самое близкое, что у нас сейчас есть к настоящей расшифровке смысла китового языка и к доказательству того, что он может передавать больше, чем птичья песня. Как отмечают исследователи, любое изучение семантики потребует экспериментов с воспроизведением записей, нужно проиграть киту определённый звук и посмотреть, как он отреагирует. Сказать, что это будет непросто на многих уровнях, — значит сильно преуменьшить.
Это, иногда, классический сюжет научной фантастики. За глубокой версией обращайтесь к рассказу Теда Чана «Великое молчание», он написан от лица попугая, который сокрушается о том, что люди ищут внеземной разум, не способные распознать иную форму интеллекта, когда она смотрит им прямо в глаза. За комической версией той же идеи — «Автостопом по галактике». Дельфины, которые в книге оказываются умнее людей, узнают о предстоящем уничтожении Земли и коллективно покидают планету, уходя в другое измерение, оставив человечеству единственное послание: «Пока, и спасибо за рыбу!»
Можно посчитать эту идею интеллектуально увлекательной, но неправдоподобной. О чём могут разговаривать киты? Если у них действительно есть язык, сопоставимый с нашим, разве мы не увидели бы тому свидетельств в китовом искусстве, или китовых технологиях, или какой-то иной форме материального прогресса? Без вещей, которым можно дать имя, каково может быть содержание языка? И что можно назвать в открытом океане?
Может быть, мы смотрим на это совсем не так. Может быть, называние вещей — особенность нашего языка. Может быть, язык может обладать сложной семантикой без всякой привязки к материальной культуре. Может быть, киты сплетничают: Щёлк-Щёлкович опять подкатывает к Клац-Клац-Клацевне! Может быть, они делятся эмоциями: Мне так грустно! Может быть, они координируют охоту: Я ныряю, а ты оставайся наверху и высматривай сельдь! А может, среди них есть что-то такое, для чего у нас и слов-то человеческих нет.
А может, они просто поют.